С первой же виртуальной встречи с дочерью великого шахматиста Жанной Таль я осознала судьбоносность встречи. Душа, открытая миру и людям, внешне ранимая, но сильная, прощающая, пронизанная красотой мира и жаждущая тепла – такой она открылась мне в своих интервью по возвращении в Россию из чужих стран. Мне захотелось больше узнать о ее отце, Михаиле Тале, чтобы понять, как продлился гений романтических шахмат в дочери Жанне, что помнит она об отце и что мог бы Таль сказать о наших временах и мире.


  Все, что я знала про «пирата из Риги» - это то, что он играл в романтические шахматы, был абсолютно бесстрашен и любил рисковать, при этом почти всегда побеждая...


Чтобы понять романтичность Таля, нужно вспомнить эпоху, в которой он жил – конец 50-х и начало 60-х годов в СССР шахматы стали национальным спортом. Международные победы в шахматных соревнованиях были лучшим доказательством интеллектуального превосходства советских людей, поэтому обучению игре с самого раннего возраста и вовлечению в постоянные занятия шахматами в кружках и разного рода школах государством придавалось самое серьезное значение.

   Победители мировых турниров, и особенно чемпионы мира по шахматам становились кумирами миллионов советских людей, Чемпионы становились объектом восхищения, подражания, их носили на руках и обожали, как истинных героев интеллектуальных сражений. Стоит увидеть кадры приезда в Ригу молодого чемпиона мира по шахматам – толпа болельщиков несет автомобиль с Талем на руках! Какие были времена!


   -Жанна, Михаил Нехемьевич не обижался на то, что государство практически ничего не оставляло ему из тех призов и наград, что он привозил после побед на турнирах?


- Нет, никогда. В конце 80-х Каспаров уже жаловался на то, что 99% призовых денег уходило Спорткомитету в СССР. Но папу это обстоятельство совершенно не волновало, он был убежден, что все справедливо, государство имеет право на эти деньги, поскольку оно сделало возможным участие в турнирах, достойную подготовку к ним. Вообще, он был далек от мира материальных интересов. Он жил в мире шахмат. Помню, у нас сломался телевизор, очень древний «Рубин», который работал с утра до ночи без поломок до 1985 года. Мама извлекла из папиного гонорара, который он привёз с турнира в Канаде, две купюры и мы купили в «Березке» «Шарп». В результате получили нагоняй от папы... Он не был привязан к материальному миру. Даже кошелька вы не нашли бы среди его вещей, он рассовывал деньги как попало по карманам, и все это доставалось и вываливалось на прилавок, когда нужно было расплачиваться, рубли вперемешку с долларами, фунтами, франками…


- Вам передалось такое отношение к деньгам от папы?

- Мне, в отличие от папы, нечего тратить (смеется). И я не коплю ничего.


- Как Михаил Нехемьевич перенес распад СССР?

- Он умирал вместе со страной, в которой проходила его жизнь, и он не принял той страны, которая появилась после 1991 года. Хотя он мог бы припомнить много несправедливостей, все эти анонимки, его принуждали писать какие-то ненавистные отчеты о поездках за рубеж, часто отказывались выпускать на международные турниры. Иногда я оставалась в качестве залога. Меня вообще лишь однажды выпустили вместе с родителями– в Болгарию.

Он не любил говорить о политике, особенно в последние годы, хотя тяжело переживал процессы, приведшие к распаду СССР. «Народный фронт» разорвал шаблон окончательно. Советская Рига медленно, но верно, превращалась в нечто иное. И папа замолчал совсем. Когда его бывшие друзья говорят, что папа был за Народный фронт, за независимость Латвии – это вранье!

У нас были друзья – из всех социальных слоев, инженеры, рабочие. В нем не было снобизма. Он мог привезти ночью из аэропорта мужчину, похожего на зэка, представившегося Колюней, и оставить его ночевать. Это не шутка, так и случилось однажды в Москве. Колюня был гостем в нашем доме в течение двух лет.

А атмосфера в доме была настолько тёплой, непринужденной и пропитанной интеллигентностью, что рабочие, профессора, инженеры – все сидели за одним столом… Такое вот смешанное, истинное братство. И полный интернационал. Среди наших друзей были и латыши, но с латышским "национальным характером" мы общались мало...

   Нарастающее волнение в стране, бесконечные дискуссии по телевизору, многое было непонятно. Но все это разрушало его мир. К моменту распада СССР папа был уже очень болен. Все умирало – страна, и с ней папа… Родителям посоветовали наши друзья из КГБ на время увезти меня из Латвии. Помесь еврейки, русской и польки – я буду первой у стенки. Отец знал, что на чужбине мне будет никак. Может быть, в нем теплилась надежда, что по окончании консерватории уже все уляжется и я смогу вернуться. Он ушел вместе с той эпохой. Я рада, что он не пережил того развала шахматного мира, который случился позднее.  Почему папа ушел так рано? Я долго пыталась понять причину, долго искала ответ. Есть замечательная книга Антаровой –«Две жизни», и там есть пассаж, поясняющий, возможно, хотя бы частично его столь ранний уход. Может, его потенциал перерос то, что он мог сделать на этой Земле, и ему просто нужна теперь более широкая, более важная сфера для его применения...

  - Вы говорите о развале шахматного мира. В чем это проявляется?

- Раньше в шахматах самым важным был человеческий интеллект, а сейчас – компьютер. Компьютер убил все. Человеческий фактор, шахматы как схватка сильнейших интеллектов, борьба характеров- все ушло, нет той романтики живого сражения умнейших соперников.

Раньше все было красиво в спорте, потому, что состязались люди. А ныне даже в фигурном катании живого человека очень мало. Посмотрите на теннис, особенно женский – это же ужас! Все технично, все мощно, но нет красоты естественности. Компьютер и коммерция убили шахматы и настоящий спорт. Так что Михаил Таль был последним из могикан эпохи романтизма в шахматах.


- Помните ли Вы, какие впечатления привозил отец из своих зарубежных поездок?

- Из каждой поездки он привозил впечатления. Но очень мимолетные, поскольку он ездил играть и не был туристом. Америка ему понравилась, мне было тогда 12 лет, помню, он сказал, что все прекрасно там, но на вопрос, смог бы он там жить, он ответил – нет! Все эти города – Лондон, Париж, Нью-Йорк – оставались в его памяти маленькими эпизодами на фоне больших шахматных сражений.

  Папа мог бы быть примером гения, столь удаленного от обычной жизни, что трудно припомнить, когда мы с ним выходили в свет, например, в театр. Я запомнила два раза - одно представление в ТЮЗе – «Алые паруса», и второе в кукольный театр на "взрослый спектакль". Вот и всё, на что я с ним ходила в детстве.

Он очень любил классическую музыку – Рахманинова, Шопена, Баха. Любил и эстраду, фоном дома звучали и Высоцкий, и Пугачёва, и Леонтьев, и многие другие представители российской эстрады, а так же Бони М, АББА, и даже еврейские ансамбли, такие, как Кол Авив и Талила. Библиотека была огромная, книги были повсюду. Но диссидентской литературы не было вообще. Даже если что-то появлялось, дома они не задерживались. Читалось всё, и Дети Арбата, и многое другое. Но, это не трогало, не "шло" ни у меня, ни у моих родителей... и книги эти либо исчезали, либо лежали на верхних полках. Единственная книжка из диссидентской литературы, которую мы перечитывали всей семьёй много раз - это был "Печальный пересмешник" братьев Шаргородских. Но, там эмиграция и диссидентские будни были представлены именно такими, какие они на самом деле - полными ностальгии, трагичного юмора и скуки...

Психологическое состояние папы заметно менялось на фоне перемен, он стал закрытым, подавленным. В Израиле ему понравилось, но жить там он не захотел. Ему предлагали огромные деньги в случае переезда, мне обещали консерваторию без экзамена... но папа наотрез отказался. Нет и всё.


- Вспоминаете ли Вы какие-нибудь фразы отца, когда Вам очень плохо или когда радостно?

- Нет. Я знала, что, когда мне очень плохо, мне было достаточно к нему прижаться, и все, все тревоги заканчивались. Теперь я могу это делать лишь мысленно...

Мы с ним много разговаривали, а вот с письмами было плохо. Писем было мало. Он даже маме написал всего 2 письма за время знакомства.

Я приняла решение вернуться на Родину, а потом переехать в Москву, и я знаю, что папа одобрил бы мой выбор. Он понял бы, как холодно было мне в Германии, холодно не только физически, холодно душе. Он знал этот холод с тех пор, как повеяло им в Прибалтике с 1987 года.

Беседовала

Галима Галиуллина

Москва- Вашингтон

 

Links:

http://www.nytimes.com/1992/06/29/us/mikhail-tal-a-chess-grandmaster-known-for-his-daring-dies-at-55.htmlType your paragraph here.

Photo courtesy of Zhanna Tal

Любимец счастья -Михаил Таль

   С первой же виртуальной встречи с дочерью великого шахматиста Жанной Таль я осознала судьбоносность встречи. Душа, открытая миру и людям, внешне ранимая, но сильная, прощающая, пронизанная красотой мира и жаждущая тепла – такой она открылась мне в своих интервью по возвращении в Россию из чужих стран. Мне захотелось больше узнать о ее отце, Михаиле Тале, чтобы понять, как продлился гений романтических шахмат в дочери Жанне, что помнит она об отце и что мог бы Таль сказать о наших временах и мире.

 

  Все, что я знала про «пирата из Риги» - это то, что он играл в романтические шахматы, был абсолютно бесстрашен и любил рисковать, при этом почти всегда побеждая....